Готовясь к мероприятиям, посвященным празднованию 70-летия Победы в Великой Отечественной войне, в «закромах» музея мы обнаружили воспоминание одного из студентов нашего вуза, ушедшего добровольцем защищать Родину от фашистов 1 июля 1941 года.
В изданиях академии не раз упоминалось о том, что в первые дни войны огромным потоком шли заявления на фронт от студентов и преподавателей, многие из которых были удовлетворены. Эти документы не раз публиковались. К.Г. Никулин, руководитель вуза тех лет, в своих воспоминаниях писал:
«С первых дней войны студенты II-III курсов пошли на фронт добровольцами. Первый отряд добровольцев из 35 студентов, закончивших III курс, был отправлен 1 июля 1941 года.
Вот дошедшие до нас фамилии: Борис Суслов, Павел Новиков, Василий Борисов, Михаил Чепаров, Михаил Циперштейн, Василий Калинин, Андрей Тюряев, Василий Казаков, Василий Мазенков, Евгений Авскентьев, Натан Фияксель, Владимир Вишневский, Сергей Кунакович. Старшим этой группы был Степан Юшин, участник финской кампании. По дошедшим до нас сведениям, лишь шестеро из них – Борис Суслов, Михаил Чепаров, Михаил Циперштейн, Евгений Авксентьев, Натан Фияксель, Василий Калинин – имели законченное медицинское образование. Судьба остальных неизвестна. Неизвестна судьба и второй группы добровольцев из тридцати человек, отправленной на фронт через несколько дней».
Из всех оставшихся в живых добровольцев есть лишь воспоминания политбойца Михаила Соломоновича Циперштейна, опубликованные в книге «Живите и помните», изданной в академии в 2004 г. На сегодняшний день информации о тех ребятах, которые, бросив учебу, пошли защищать Родину, практически нет.
Мы призываем инициативных студентов и всех желающих присоединиться к увлекательной и интересной поисковой работе, чтобы после многих лет забвения подвига наших студентов узнать о них как можно больше, помня о том, что «это нужно не мертвым, это нужно живым».
Рукопись пролежала в музее с 1988 года.
Воспоминания студента 4-го курса Горьковского медицинского института им. С.М. Кирова Бориса Суслова, ушедшего на фронт 1 июля 1941 г. в составе первых политбойцов-красноармейцев
1 июля 1941 г. по призыву горкома ВКП(б) и горкома комсомола из Горьковского медицинского института записались добровольцами и ушли защищать Родину от фашистов студенты, окончившие 2-й и 3-й курсы.
С нашего третьего курса, считавшегося уже четвертым, ушли мои товарищи, которых я помню: Михаил Циперштейн, Василий Калинин, Павел Новиков, Василий Борисов, Андрей Тюряев, Михаил Чепаров, и я – Борис Суслов. Со 2-го курса – Сергей Куханович, других за давностью лет не помню. Одновременно с нами записались добровольцами студенты из университета, других институтов, рабочие заводов и фабрик г. Горького.
Всего в тот первый набор записались и ушли на фронт около семи тысяч добровольцев. После митингов у Советского райкома партии и около института нас фотографировали. Затем мы уехали в Гороховецкие лагеря. Там нас укомплектовали в маршевые роты, обмундировали, вооружили винтовками СВТ (полуавтоматами), патронами. С нами провели занятия по стрельбе, метанию боевых гранат, приемам ближнего боя, борьбе с танками, а также по политподготовке. Политуправлением РККА нам было присвоено звание политбойцов и разъяснено, что это звание обязывает комсомольцев-добровольцев быть впереди и своим личным примером во время боя увлекать вперед других бойцов.
Примерно через неделю нас поэшелонно отдельными партиями стали отправлять на фронт в район г. Смоленска, где все мы вошли в состав 129-й Стрелковой дивизии генерала Городнянского, 16-й Армии генерала М.Ф. Лукина. Заранее скажу, что комсомольцы, получившие звание политбойцов, возложенные на них задачи – быть впереди и в бою стоять насмерть – с честью выполнили. Сражаясь в Смоленске и в боях за Ельню, из семи тысяч политбойцов остались в живых и вернулись домой около 560 человек.
Там, в районе Смоленска, к этому времени сложилась сложная и тяжелая обстановка. Фашисты в огромном количестве, имея превосходство в людях и, особенно, во всех видах техники, устремились к Смоленску, чтобы смять, раздавить его защитников и расчистить путь для быстрого продвижения к Москве.
На фронт мы, добровольцы, поступали отдельными партиями, из эшелонов нас буквально «растаскивали» по поредевшим полкам 129-й дивизии. Я попал в 457-й стрелковый полк. В это время в самом Смоленске спешно готовили оборону. В западном направлении от города был слышен непрерывный гул жестокого боя, ночное небо до самого горизонта было красным: горели поселки и деревни Смоленской области.
Сколько было перекопано земли, сколько чрезмерной силы и пота красноармейцев было вложено в строительство оборонительных сооружений! Мы заняли оборону в северо-восточной части Смоленска под горой, на которой несколько южнее располагался аэродром. Наши институтские ребята были распределены по разным ротам и взводам среди кадровых бойцов срочной службы, отошедших с боями из Белоруссии, поэтому «в кучке» мы не были.
Нужно сказать, что Смоленск к тому времени был уже почти весь разбит и сожжен фашистской авиацией, которая, вылетая с раннего утра, с рассвета, почти до самой ночи – часов до 10-11 вечера – многочисленными партиями по 20-25 пикирующих бомбардировщиков бомбила город и находящихся в нем защитников. Немцы уничтожали все населенные пункты и железнодорожные станции вокруг города, бомбили все дороги: центральную Минск-Москва, дорогу на Ярцево и само Ярцево, куда подвозились и рощами, перелесками подходило пополнение из резерва, шло снабжение.
Начались бои за Смоленск. Смоленская область имеет пересеченную местность с огромными оврагами, лощинами. Там, где мне пришлось воевать, она была неудобна, как для немцев, так и для нас. Продвинувшись по флангам нашего фронта, фашисты образовали как бы огромный «мешок», в котором оказались несколько сильно поредевших наших армий, где наши бойцы жестоко сопротивлялись и не давали затянуть его, чтобы не оказаться в окружении в районе Ярцево – Дорогобуж – Ельня. В такой остановке мне и пришлось воевать.
С утра нас начинали беспрерывно бомбить и обстреливать из артиллерии. Под прикрытием этого сильно поражающего огня фашисты двигались на нас непроломной стеной. Мы в них стреляли из своих винтовок, нанося чувствительные потери. Днем нас теснили немцы, а ночью, когда им не помогала авиация, не корректировался огонь артиллерии, мы ходили в атаки небольшими группами, как мы тогда говорили – «гарнизонами», чтобы уничтожать немецкие автомашины с боеприпасами или скопления войск, замеченные днем.
Помню, в одном бою (командовал тогда соединенными остатками полков майор Бойко) ночью у станции Смоленской железной дороги били немцев, вклинившихся на нашу территорию, с кем-то еще (тогда убили их много). Оказалось, что по другую сторону железной дороги активно действовали воины 19-й Армии. Вот так по ночам мы нарушали «европейский режим и распорядок» немцев, лишали их ночного отдыха. Мы были молоды и всякие лишения и неудобства, особенно, когда все вместе, переносили стойко. От усталости и истощения у нас появилась лишь злость на немецкое нахальство и наглость, на которые мы отвечали упрямым русским ничем «неспираемым» упорством. В результате в Смоленске мы задержались до 28 июля.
Когда вся немецкая громада, завоевав Белоруссию, ринулась на нас с особым ожесточением, так как уходило драгоценное для них время, мы с боями стали отходить в восточном направлении на окраины Смоленска, в район между Ярцевым и Дорогобужем. В предместьях города, ближе к Колодне, мы, неся большие потери, отбивались от наседавших фашистов, выполняя приказ держаться и не отходить от Смоленска. Фашисты же применили, кроме артиллерии и авиации, оружие ближнего боя – тяжелые, но быстро переносимые вручную, минометы. Их было так много, и огонь по нам был так интенсивен, что мы, выполняя приказы командиров держаться до последнего и не имея права отойти самостоятельно в какое-либо удобное укрытие, лежали в своих ровиках, погибали или получали тяжелые ранения. А сверху беспрерывно бомбили, издали летели и рвались снаряды, заглушая минометы, враг постоянно атаковал. Понятия о линии фронта уже не было, как и понятия о полке, батальоне, роте, которые были собраны из оставшихся бойцов после вчерашнего боя. К вечеру от воевавших красноармейцев осталась едва ли четверть. К ночи из оставшихся в живых бойцов сформировали новые подразделения, а на следующий день началось все снова. Немцы все-таки нас потеснили, и мы с боями отошли на Ярцево. Местность была неровной: то овраг, то лощина, то равнина с болотом. Вся она была занята войсками, отдельными мысами вклинивающимися друг в друга. Здесь немцам ходу было меньше. Если они где-то прорывались вперед, наши войска их били с флангов, к тому же применить артиллерию или танки они не могли из-за возможности ударить по своим. «Попадать» врагу стало больше, фашисты стали более робкими.
За каждым из нас особых подвигов не значилось, однако главным подвигом было общее солдатское дело, в которое каждый из нас понемногу внес свой маленький пай. В общем итоге мы задержали продвижение фашистов так, что ставка смогла на этот участок направить несколько армий, командующим которых стал генерал К.К. Рокоссовский. Впоследствии мне довелось служить под его началом на II Белорусском фронте: от начала Белорусской операции до боев на Одере и Эльбе, до самой Победы.
Эта группа армий нанесла тогда фашистам страшный удар, в результате которого они сильно обескровились, а нам с боями удалось отойти за Днепр между Ярцевым и Дорогобужем, где в то время на реке Осьма была знаменитая в то время Соловьевская переправа. Через нее отходили на переформирование наши сильно потрепанные полки.
Пришедшие армии пытались выбить фашистов из Смоленска, но по малочисленности не сумели этого сделать. Однако впервые в практике своего безнаказанного разбойничьего покорения стран и народов фашисты, к своему изумлению, были вынуждены рыть землю и зарываться надолго – почти на месяц – в оборону. Их дальше не пустили вновь пришедшие подразделения, да и мы за несколько дней быстро «очухались», надо было всего лишь немного поспать и поесть, чтобы вновь стать активными бойцами, готовыми воевать.
Еще в первых числах августа, после изнурительных непрерывных боев, на одном из сборных пунктов при очередной формировке я встретил своих товарищей по институту из добровольцев – Андрея Тюряева и Василия Борисова. С тех пор мы воевали вместе в одной роте 438-го стрелкового полка.
Немцы к тому времени сильно укрепились в районе Ельнинского выступа, продвинувшись в сторону Дорогобужа, с определенным намерением наступать на Москву, и, находясь в обороне, накапливали силы. Мы, простые бойцы, тоже почувствовали, что идет подготовка к каким-то действиям. Стали прибывать новые части, активнее начала действовать наша артиллерия. В ротах начали появляться командиры в больших званиях, которые по утрам рассматривали в оптические стереотрубы позиции противника. Нас стали лучше кормить, снабжать хлебом, куревом. По ночам пришлось копать «прорву» земли и маскировать ее травой и дерном.
Через несколько дней стали посылать в наступление то батальон, то роты (мы тоже все трое не раз ходили). Фашисты их подпускали поближе, а затем открывали минометный огонь или палили из батарей. Нам было приказано «беспокоить» немцев все время, даже по ночам, чтобы те не спали. Эти бои местного значения под Ельней носили наступательный характер, поддерживались огнем артиллерии. И хотя ощутимого результата, в смысле освобождения какой-то территории, не давали, они командованию были нужны. Это была разведка боем для выявления огневой системы противника. Эти бои были изнурительны. Продвигаясь медленно вперед, приходилось часто окапываться. Фашисты, боясь потерять Ельнинский выступ, встречали нас таким плотным огнем, что приходилось ложиться и рыть, рыть и рыть себе ячейки. Немного отдохнув, мы вновь продвигались вперед, пока не последует приказ: «Наступление прекратить». Как правило, после этого начиналась артиллерийская «дуэль». Сначала по Ельне, занятой фашистами, стреляли наши пушки, затем по нашим батареям начинали вести бешеный огонь немцы, обозленные нашим беспокойством. В это же время их самолеты устраивали бомбежку по определенным целям или по площадям, высыпая бомбы, как горох. В общем, на нашем участке постепенно началось какое-то оживление, появился повышенный интерес к Ельне и у нашего командования. Младшие командиры начали поговаривать о наступлении.
15 августа нас троих медиков – меня, Василия Борисова и Андрея Тюряева – вызвали в штаб батальона. Командир нам объявил, что мы поступаем в распоряжение старшего врача полка и должны явиться в полковой медицинский пункт. По прибытии на место нам объявили, что на утро назначено наступление, и мы как медики должны заменить санитарных инструкторов, выбывших из строя.
Сначала мы помогли врачам медпункта полка в виде рабочей силы, так как поступило много раненых, затем нам выдали сумки санитарных инструкторов, в общих чертах рассказали тактику поведения на поле боя во время наступления, по розыску раненых, оказания им медпомощи и выноса в места укрытия. Вечером нас развели по разным ротам полка, с этого момента мы друг друга не видели.
Утром началось наступление. Наша артиллерия била так, что создавалось такое впечатление, что наступал весь полк сразу. Противник открыл по нам такой бешеный огонь, особенно из минометов, что все кусты мелколесья, по которому мы начали наступление, были посечены, из земли торчали лишь острые лугины, верхушки кустов валялись в пыли. Раненых было много, убитых тоже. Фашисты, поняв, что в этот раз началось наступление более крупных сил, а не разведка боем, стали нас усиленно бомбить. Бомбы летели средние и очень крупные, в воронку которых с учетом мягкой полуболотной и сырой земли убралась бы по крышу деревенская изба.
К середине дня я успел перевязать и вынести с поля боя человек тридцать раненых. Часам к двум начался такой минометный, артиллерийский обстрел и дикая бомбежка, что до сих пор не могу вспомнить и понять, что со мной тогда случилось. Я почувствовал, что меня «несет» куда-то вверх и вбок, на лету ощутил боль в левой ноге. Затем шлепнулся оземь, и, видимо, потерял сознание. Когда я пришел в себя, первым делом потряс головой и ее ощупал. Она гудела и сильно болела. В глаза набился песок, в рот и нос тоже. Руки оказались в крови. Я подумал, что ранен в голову, но рану не нащупал. Когда кое-как протер глаза, то увидел, что кругом и рядом большим веером взлетает земля, а еще перед собой увидел подметку сапога с левой ноги, сапог перегнут пополам, хотя с ноги не съехал, из него текла кровь. Попробовав пошевелить ногой, я понял, что получил перелом обоих костей голени. Попытался встать, закружилась голова, стало тошнить, захотелось пить. Брючным ремнем наложил на бедро жгут и, цепляясь руками за лугины и траву, пополз назад, оползая огромную воронку от той бомбы, которая меня чуть не убила, а лишь выбросила в сторону. Ранен был, видимо, осколком от снаряда или мины, которые так и продолжали рваться в изобилии.
Впереди оказался ручей, который надо было как-то переползти, вокруг никого не было. Чуть в стороне лежал убитый санитар, почему-то мне показалось, что пожилой. Вероятно, из санроты, а может, так зарос, что стал похож на старика. Из ручья напился, еле вылез, чуть не утонув от потери крови и слабости. Очнулся, когда меня грузили в пароконную фуру. На меня прямо навалом еще кого-то клали, кого-то сажали рядом. Наконец повозку погнали бегом, так как обстрел не прекращался.
По дороге кости трещали, не раз терял сознание, все ругались. В полковом медпункте, когда меня перевязывали и шинировали, врач сказал, что недавно в госпиталь отправили раненного в грудь Василия Борисова, а Андрей Тюряев погиб еще утром в начале наступления. Случилось это 16 августа 1941 года во время наступления на Ельню, которое вскоре развернулось в полную силу. Ельню отбили у «непобедимых» фашистов 6 сентября. Я тогда уже был в Кондровском госпитале, и эту приятную новость о победе Красной Армии в этом сражении, в котором участвовали наши политбойцы, узнал там.
В госпитале состояние мое ухудшилось, нога стала пухнуть, и меня срочно санитарным самолетом эвакуировали в Тамбовский госпиталь № 400, где снова прооперировали, наложили гипс с «окном» для перевязок. Там я лечился до половины октября, затем решением военной комиссии был выписан с трехмесячным отпуском для долечивания по месту жительства и повторным переосвидетельствованием.
По прибытии в Горький явился в райвоенкомат встать на учет. Там меня спросили, где я раньше работал и, узнав, что я студент-медик из добровольцев, заявили, чтобы я «глаз сюда не казал, пока институт не закончу, потом возьмут врачом». Я продолжил учебу в институте вместе с некоторыми товарищами, вернувшимися с фронта, из которых помню только Михаила Циперштейна и Василия Калинина. Мы учились в отдельной, специально созданной группе ускоренного доучивания из восьми человек.
Вспоминая эти июльские и августовские события на Смоленской земле, я с уверенностью подтверждаю, что хоть и был силен враг и двигался со страшной силой несметной «прорвой», его там так осадили, что потерял он свой боевой дух. Не пришлось фашистам шагать по Смоленщине, как по Европе, задрав воинский кадык, а пришлось ползти на брюхе и топтаться на рубеже Ярцево – Дорогобуж – Ельня. Еще в начале сентября мы у немцев Ельню назад отбили и 40 тысяч фашистов «ухлопали». В этом есть заслуга комсомольской роты добровольцев – политбойцов, в том числе и студентов Горьковского медицинского института, о чем молодые потомки, как мы тога, должны знать и помнить, особенно в честь Великого праздника всего советского народа – 40-летия Великой Победы в Великой Отечественной войне Советского Союза над фашистской Германией.
Б.И. Суслов, 28 марта 1988 г.
Горьковская область, Воскресенский район, п/о Нестиары.
ПОСВЯЩАЕТСЯ
добровольцам-комсомольцам – политбойцам,
ушедшим на фронт 1 июля 1941 г.,
храбро сражавшимся в боях с фашистскими захватчиками
в Смоленске и под Ельней,
в честь их славных дел и в честь великого праздника –
40-летия Победы над фашистской Германией.
ДОБРОВОЛЬЦЫ – ПОЛИТБОЙЦЫ
С эшелонов сойдя по избитой дороге,
Поднимая пылищу в ночной тишине,
Добровольцы-бойцы плотным строем, не в ногу,
Шли и слушали гул среди звезд в вышине.
Гул неровный, чужой, смерть несущий далеко
В те места, из которых недавно ушли.
Сердце жало тоской, и себя одиноко
Каждый чувствовал дома от дома вдали.
Раздвоенное чувство гражданского парня,
Что еще не солдат, побывавший в бою,
Но уже не один – плотной силой ударной
Он намерен сражаться в едином строю.
С комсомольским достоинством, искренним жаром
Выбрал он добровольно дорогу на фронт,
И шагает туда, где бескрайним пожаром,
Искрометным вулканом ревет горизонт,
Где торчат вдалеке почерневшие трубы
Пепелищ и развалин сгоревших домов,
И кругом, как огромной мохнатою шубой,
Даже днем все укрыто удушьем дымов.
Вот он, город Смоленск – гордость воинской славы,
Из легенды минувших времен богатырь,
Весь сожженный дотла, как потоками лавы,
Злобной волей врагов превращенный в пустырь.
В хаос рухнувших стен, что легли, как циклопы,
Преградили дороги, закрыв их собой,
Здесь средь мертвых камней мы и рыли окопы,
Чтоб принять неизбежный, неведомый бой.
И с рассветом, с остатком тумана над долом
В те окопы, траншеи, ячейки бойцов
С воем ринулась смерть, начиненная толом,
Сверху, спереди, сбоку, и с разных сторон.
Шевелилась земля, поражали осколки,
И за шквалом огня, прижимаясь плотней,
С автоматной стрельбой, словно хищные волки,
Шли фашисты к желанной победе своей
Непроломной стеной, в полный рост по привычке,
Покорившие страны Европы шутя,
Открывая ворота столиц, как отмычкой,
Надругаясь, горланя и дико свистя.
По надменным мишеням, стреляя чем было,
Мы встречали их плотным прицельным огнем,
И закорчилось там, заорало, завыло
Неудачным для них неожиданным днем.
Изумленные этим упрямым отпором
На упрямой и залитой кровью земле,
«Победители» падали с гаснущим взором,
«Погостив» перед смертью в Смоленском кремле.
И опять навалилось на нас все, что было
Из запасов для штурма далекой Москвы.
В клочья рвало и ранило, столько убило,
Если честно сказать – содрогнетесь и вы.
Кто не видел побоища армий, военной дороги,
Вряд ли сможет представить, что было в то время у нас –
Как лежали в конвульсиях руки и ноги,
И тела без голов, и глазницы без глаз.
И в тротиловой мгле, в ядовитом вертепе,
Убивая врагов и срывая им срок,
Отходили с боями защитников цепи
По приказам начальников в лес, на восток,
К Соловьевской, под жуткий обстрел, переправе
Чтобы там за Днепром оборону занять,
Вырыв горы земли, все наладить, направить
И два месяца заново насмерть стоять.
И нарыли, заставили рыться впервые
И фашистов, что было в диковину им,
Так привыкшим ломиться в пределы чужие,
На гармошках играя, по странам иным.
Небольшой перерыв, промежуток недельный…
И опять все солдаты в жестоком бою,
Каждый день наступают под городом Ельней,
Чтоб не дать наступать на столицу свою.
Дорогою ценой там победу добыли,
Чтоб нарушить плацдарм для броска на Москву,
Сорок тысяч фашистов при штурме убили,
Сами пали, кровью окрасив траву.
Так, исполнив свой долг, чтобы выиграть время
Для грядущих боев с Красной Армией всей,
Зашагало вперед комсомольское племя
До великой и славной Победы своей.
Победителей тех, одолевших все беды,
Гордый взгляд, твердый шаг, их гвардейскую стать
Я увидел потом на Параде Победы,
На котором и мне довелось побывать.
Поздравляю с Победой душевно, сердечно
Всех живых, что ликуют сегодняшним днем.
В пояс кланяюсь тем, кто покоится вечно,
Не дойдя до Победы под Вечным огнем…
Шлю горячий привет я соратникам старым,
Что сейчас разлетелись по разным концам,
В грозной битве тех дней рядовым комиссарам,
Ветеранам Победы, комсомольцам-бойцам!
ПЕРЕД БОЕМ
У крепостной стены Смоленского кремля
Я рыл себе окоп для завтрашнего боя
И в мыслях разговаривал с тобою,
Священная Смоленская земля,
Израненная, вскопанная нами.
Кто ни топтал тебя прошедшими веками!
Кто здесь лежит, где роюсь я, сердитый:
Надменный шляхтич-ли из Речи Посполитной,
Иль выбитый дубиной меч ливонский,
Или с костьми владельца плащ Тевтонский?
Иль ратник на коне прославленный и гордый
Разил на сем холме врагов десницей твердой,
И сам погиб в бою, в леса твои густые
Не допустив поганых из орды Батыя.
А колокол Успенского собора опять гудел
Для воинского сбора:
На сотни верст грабителей французских
Рассеян был погост в твоих теснинах узких.
Как ласково твои залечивали раны
Душистая трава да теплые туманы.
И снова в грудь твою стучится лихолетье,
Военный тяжкий гром двадцатого столетья.
Стоит здесь город твой величественный, строгий –
Израненный герой! К нему пылят дороги,
По ним, гремя броней, пришельцы лезут снова,
Забыв былой урок у озера Чудского.
И коль пришла беда в тяжелую годину,
С тобою, как всегда, мы встанем воедино!
И будем биться здесь покуда живы, целы,
Прищурясь на фашистов в прорези прицелов!
И не увидит враг ни родины, ни дома,
И на земле его заполыхают громы.
Ты мирной станешь вновь древнейшая святыня –
Смоленская земля, российская твердыня!
Чтоб крепче заслонить и мне тебя собою,
И рою я окоп для завтрашнего боя.
В.Суслов
Подготовлено Т.В. Хлющевой
